Tinkoff

51. “Выбраться отсюда и найти более подходящие зоны”


2 сентября 1967 года Че узнал из радиопередачи о том, что его арьергард был уничтожен. Он сомневался в правдивости этого известия в течение трех дней, хотя различные радиостанции с каждой новой передачей приводили все большее и большее количество деталей. Потом он долго не упоминал об этом событии, вплоть до своего ежемесячного обзора событий за сентябрь, в котором сделал письменное примечание, как будто все же не хотел поверить в случившееся:

“С другой стороны, некоторые сообщения о погибших кажутся верными; их теперь следует считать ликвидированными, хотя возможно, что отколовшаяся группа заблудилась и избегает контакта с армией, поскольку сообщение о 7 убитых одним махом может быть фальшивкой или по крайней мере преувеличением”.

Когда Че наконец смирился со случившимся, он понял, что должен с остатком своей партизанской группы покинуть район. В первый день перехода, 2 сентября, группа после столкновения с одиноким солдатом продвинулась на северо-запад. В воскресенье, 3 сентября, авангард натолкнулся на дом землевладельца, где размещалось сорок человек солдат. “Возникло беспорядочное столкновение, в ходе которого наши люди убили по крайней мере одного солдата, того, что был с собакой. Солдаты спохватились, окружили их [партизан], но после перебранки отступили. Мы не смогли захватить даже рисового зернышка”.

Партизаны продолжили движение, пытаясь выбраться из зоны. Повсюду, где они проходили, им попадались следы или случайные сообщения кампесинос о прохождении армейских подразделений. 4 сентября Че записал как напоминание самому себе: “Помни, что главное не потери [противника], а осторожность”.

5 сентября, через пять дней после приема, партизаны сумели расшифровывать сообщение из Гаваны, Оно содержало сделанную для Че сводку результатов конференции Латиноамериканской организации солидарности (ОЛАС), большого совещания латиноамериканского масштаба, проведенного на Кубе для того, чтобы вернуться к предложению о развертывании общеконтинентальной партизанской войны. Большинство встретило с одобрением предложения Че, хотя большая часть присутствовавших промосковских коммунистов возражала (“Боливийская делегация была просто кучей дерьма. Альдо Флорес из БКП принялся выступать как представитель от ФНО. ФНО должен был заявить, что он лжет”). В последнем абзаце сообщения говорилось о том, что доктор Лозано, член боливийской городской сети, обнаружил, что его дом подвергся обыску.

6 сентября партизаны еще раз столкнулись с армией, и снова это был патруль, возглавляемый проводниками розыскных собак. Че не был со своими людьми в течение нескольких часов, пока восемь человек лежали в засаде. Однако Мануэль Эрнандес смог провести группу в полном составе через деревню. Преследователи прошли мимо, не обнаружив партизан, но и последние не обнаружили их присутствия.

Че медленно продвигался через джунгли. Им владело ощущение, что вокруг партизан находились большие массы войск.

“Авиация не разыскивает нас здесь, несмотря даже на то, что обнаружила лагерь, а по радио сообщили о том, что руководитель группы — я. Итак, вопрос. Они испуганы? Маловероятно. Они думают, что мы не можем убежать через горы? С нашим предыдущим опытом, о котором они знают, я не думаю, что это так. Они хотят пропустить и ждать нас в каком-нибудь стратегическом пункте? Это возможно. Они считают, что мы приложим усилия для того, чтобы задержаться в зоне Масикури, и сделать запасы? Это также возможно”.

Единственный канал связи партизан с внешним миром, причем односторонний, все еще представляло собой коммерческое радио; новости порой вызывали ярость у командира:

“Будапешт ежедневно критикует Че Гевару как патетическую и, по-видимому, безответственную личность и с похвалой отзывается о марксистской позиции Чилийской коммунистической партии, выражающейся в тех практических мерах, которые они предпринимали. Как бы я хотел прийти к власти, хотя бы только затем, чтобы разоблачить трусов и лакеев всех мастей, ткнуть их носами в их же собственное дерьмо”.

Двумя днями позже его гнев обрушился уже на кубинское радио: “Радио Гаваны” сообщило о том, что ОЛАС получило сообщение о поддержке от ФНО. Чудеса телепатии, похоже, никогда не закончатся!”

Партизаны с большими трудностями кое-как преодолели Рио-Гранде. Че во время переправы потерял ботинки. (Ньято Мендес сделал ему нечто вроде сандалий.) Они лишились вьючных мулов и оружия; доктор Октавио де ла Педраха чувствовал себя очень плохо, а Че продолжал мучиться от астмы. Порой он целыми ночами не мог уснуть. “Я забыл сделать запись о событии: сегодня, впервые за приблизительно шесть месяцев, я принял ванну. Шесть месяцев — это рекорд, который некоторые смогли теперь повторить”. Партизаны ссорились по пустякам: из-за еды, из-за того, что кто-то из них пытался взять меньший груз. Они двигались вперед, изможденные, и при этом карабкались на все более и более неприступные склоны и переправлялись через реки. Однажды Оло Пантохо заметил пятерых человек, продвигающихся по их следам, и сказал об этом Че.

“Выяснилось, что это была галлюцинация, очень опасная вещь для настроения люден, поскольку они немедленно заговорили о сумасшествии. Я поговорил с Оло, и стало очевидно, что он не был [полностью] нормальным. Он горько расплакался, но отказывался признать, что хоть что-нибудь было не в порядке, и сказал, что всего лишь страдал от недосыпания, так как исполнял обязанности адъютанта в течение пяти дней после того, как заснул на посту, а потом отрицал это”.

В сентябре президент Рене Баррьентос, отказавшись от всех своих прежних утверждений, в выступлении по радио подтвердил версию событий, предложенную официальным Вашингтоном. Он заявил, что Че давно мертв и утверждения о его присутствии в Боливии являются всего лишь пропагандой. Однако в тот же самый день боливийская армия предложила награду в более чем 4000 долларов США за информацию, которая позволит захватить Че живым или мертвым. Дуглас Хендерсон посмеивался над этими противоречиями, но точно такая же двусмысленность существовала и в верхних эшелонах ЦРУ и среди советников Линдона Джонсона, которые все еще не пришли к однозначному заключению по поводу того, был ли Че жив и мог ли он действовать в Боливии.

Зато никаких сомнений не имелось у полевых агентов ЦРУ, возглавляемых Феликсом Родригесом, который допросил Хосе Чавеса и изучил дневник Исраэля Рейеса, найденный после уничтожения партизанского арьергарда на броде Йесо. Эти новые данные дали возможность агентам выяснить наконец, что недавно уничтоженная группа Вило Акуньи представляла собой отставшее тыловое охранение основного партизанского отряда, который возглавлял Че. Теперь они знали, кого искали и насколько большой могла оказаться разыскиваемая группа.

15 сентября радио принесло Че новые ужасные новости. Игнасия Лойола Гусман, казначей ФНО и одна из ключевых фигур в городской сети, благодаря фотографиям, найденным в пещерах партизанского лагеря, была узнана. Ее арестовали в Ла-Пасе, и она попыталась покончить с собой, выбросившись из окна Правительственного дворца. За ее арестом последовали студенческие демонстрации, протесты преподавателей и возмущенные обращения интеллигенции. Тогда же были арестованы или по крайней мере серьезно потревожены полицией родственники нескольких партизан. За всеми этими событиями стоял чиновник Министерства внутренних дел Антонио Аргуэдас, действовавший по рекомендациям ЦРУ. Городская сеть оказалась практически парализованной, в ней фактически остался один лишь координатор Родольфо Салданья. Он встретился с кубинским агентом, носившим конспиративную кличку Наташа, но не смог после этого вступить в контакт с партизанами.

19 сентября Че записал в дневнике: “Знамение времени: мои чернила закончились”. Спустя еще два дня, забравшись в результате перехода, занявшего всю ночь, на вершину горы, Че увидел, что указатель его высотомера ушел за пределы шкалы в 6730 футов. “Люди очень испуганы и пытаются скрыться из глаз при нашем появлении. Мы потеряли много времени из-за ограниченной подвижности”. Последние семь миль перехода того дня заняли у них четыре с половиной часа. На следующий день, 21 сентября, они достигли города Альто-Секо, приблизительно в двадцати милях к югу от Валье-Гранде. Их там приветствовали неистово лающие собаки, которые, впрочем, быстро успокоились, поняв, что партизаны не обращали на них никакого внимания. Альто-Секо это “город с одной лошадью и 50 домами, [расположенный] на высоте приблизительно 1900 метров. Горожане приветствовали нас, проявив примерно в равных частях опасение и любопытство”.

Инти Передо и Че провели в здании школы беседу с группой кампесинос, которые слушали их в молчании. Спустя годы один из них вспоминал, как Че сказал: “Завтра придут военные и узнают о вашем существовании и о том, как вы живете. Они построят школу и медицинскую клинику, они починят дорогу к Валье-Гранде, проведут телефон, найдут для вас воду”. Че говорил правду. Они построили школу и больницу и установили телефон. Но теперь все стало хуже. Телефон не работает, в больнице нет ни доктора, ни лекарств, а дорога превратилась в руины.

На допросе в полиции крестьяне показывали, что в партизанской группе имелось двое чернокожих, говоривших по-португальски, и что сам Че выглядел больным и истощенным.

24 сентября партизаны пришли на ранчо под названием Лома-Ларга. У Че “болела печень, его рвало, а люди измучены бесконечными переходами”. Завидев их, кампесинос разбежались, так как появлению партизан предшествовали пугающие слухи, но все же удалось узнать, что в этом районе армии не было. Еще через два дня они добрались до города Абра-де-Пичако, в котором проходила ярмарка. Кампесино позднее вспоминали: “Дон Че ехал на муле, а за ним следовали другие животные, навьюченные продовольствием. Он провел с нами три часа, пил чичу1, но танцевать не захотел, сказав, что очень устал. Когда он уезжал, мы не велели ему ехать в Ла-Игуэру, а направиться через горы, но он, казалось, не поверил нам и отправился вниз по ущелью Юро”.

“Когда мы прибыли в Ла-Игуэру, все шло по-другому. Все мужчины исчезли, и было только несколько женщин. Коко отправился в дом телеграфиста, где имелся телефон, и вернулся с бюллетенем, направленным от заместителя губернатора Валье-Гранде местному шерифу, где говорилось, что он имел известия о том, что в области находились партизаны и что любые новости необходимо сообщить в Валье-Гранде, где за них заплатят. Мужчина сбежал”.

Нинфа Артеага, жена телеграфиста, рассказывала: “Они пришли очень голодные и слабые. Они много ели и сказали мне, что никогда не забудут нас... Доктор был из области Бени. Он так ласково говорил с нами о том, как будет в том случае, если партизаны победят. Он сказал, что у нас будут доктора и лекарства. Но, что важнее, я знаю людей. Всегда знаешь, хорошие они или плохие”.

Когда они выходили из города, авангард угодил в засаду, устроенную армейским батальоном Галиндо. Дариэль Аларкон, шедший первым, нагнулся, чтобы вытряхнуть камешек из обуви, и таким образом уцелел при первом залпе, сбившем с ног Мануэля Эрнандеса, Марио Гутьерреса Ардайю и Коко Передо. Аларкон попытался спасти Коко, взвалил его на плечо, но в тело Коко сразу же попала еще одна пуля, которая, пройдя навылет, ранила Дариэля.

Че сразу же расположил в городе линию обороны. “Спустя несколько мгновений появился раненый Дариэль Аларкон, затем Анисето и Франсиско Уанка с сильно поврежденной ногой”. Двое боливийских бойцов, Антонио Домингес и Орландо Камба Хименес, исчезли во время столкновения.

“Тыловое охранение двинулось по дороге; я следовал за ними... держа двух мулов. Задние были обстреляны с очень близкого расстояния. Они отстали, контакт с Инти был утрачен. Прождав его полчаса маленькой группой, которая подвергалась непрерывному массированному обстрелу с холма, мы решили оставить его, но он вскоре сам догнал нас.

В этот момент Инти узнал, что его брат погиб. “Я не видел его мертвым. И не обронил слезы; я обнаружил, что в том состоянии, в котором я нахожусь, плакать трудно”. На сей раз наши потери были большими. Самая большая потеря это Коко, но и Мануэль Эрнандес, и Марио Гутьеррес были великолепными бойцами, и человеческая ценность этих троих была неизмерима. Антонио Домингес хорошо рисовал”.

Сбежавший Домингес знал путь, которым партизаны намеревались следовать, так что Че был вынужден изменить свои планы, но армейские отряды, окружающие их, заблокировали все дороги. Ночью, после перестрелки, Че собрал оставшихся в живых и предложил боливийцам покинуть отряд, но ни один из них не принял предложения. Аларкон вспоминал, что Че сказал кубинцам: “Мы представляем достоинство Кубинской революции, и мы будем защищать это достоинство до последнего человека и последней пули”.

Можно ли утверждать, что он полагал поражение неизбежным и готовился смириться со всеми вытекающими из него последствиями? Ему уже не в первый раз приходилось попадать в положение, при котором, казалось бы, о победе не могло идти никакой речи, и, несомненно, он был не из тех людей, которые с готовностью признают бедственность ситуации, но за последние два месяца он лишился дюжины своих друзей, он был полностью отрезан, лишен возможности укрыться среди почти полностью разгромленных городских сетей и совершенно оторван от своей удаленной тыловой базы в Гаване. Он даже не мог рассчитывать хотя бы на один пункт, где его ждала бы твердая поддержка среди кампесинос. Но если дела говорят за человека, то Че не говорил о поражении: он сказал, что не готов ни для того, чтобы сдаться, ни даже для того, чтобы отступить.

Слухи о состоянии и направлении движения отряда, основываясь на которые армейское командование устроило засаду в Ла-Игуэре, побудили его также мобилизовать батальон рейнджеров, прошедших обучение на базе Ла-Эсперанса, и отправить его в район Валье-Гранде. Различные сведения, полученные из имущества погибших и от дезертиров, подтверждали, что Че и его группа находились в этом районе, что майор Гевара был болен, а его группа была слаба. Это позволило армии выработать свою стратегию.

28 сентября Че записал в дневнике: “День бедствий, который, как однажды показалось, должен был стать последним”. Всякий раз, пытаясь найти выход из каньона, они натыкались на солдат. В десять утра группа из сорока шести человек, казалось,

“целые века проходила мимо. Следующая группа появилась в полдень, на сей раз из 77 человек. И, в довершение всех бед, в это время раздался выстрел, и солдаты заняли позиции. Офицер приказал им спуститься в ущелье, где, как они полагали, мы находились. Так или иначе, в конце концов они передали по радио, что он, кажется, был удовлетворен, и возобновили движение. Наше нынешнее укрытие не предоставляет никакой защиты от нападения сверху, и если бы они нас нашли, вероятность спасения была бы весьма спорной”.

Пачо писал в своем дневнике: “Звук, с которым мы со всей возможной осторожностью вскрывали банки с сардинами, казался нам ужасным грохотом”.

Они просители, запертые в ущелье, три дня; их разведчики не могли найти никакого выхода. Чилийское радио сообщило, что Че угодил в ловушку в каньоне в боливийских джунглях. На третий день перед ними прошло еще больше патрулей но наконец в десять часов вечера 30 сентября им удалось выбраться из этой мышеловки. Врач и Аларкон, оба, были в тяжелом состоянии. Че признался Пачо, что “это было все равно что несколько раз умирать и рождаться заново”.

В сводном рапорте за сентябрь Че писал:

“Самая важная задача заключается в том, чтобы выбраться отсюда и найти более подходящие зоны, затем установка контактов, несмотря даже на то, что аппарат в Ла-Пасе разгромлен... Они нанесли нам серьезный удар. Состояние духа у оставшихся людей было очень хорошим, и у меня остаются сомнения насчет одного лишь Саймона Кубы, который может воспользоваться шансом убежать при каком-нибудь столкновении, если его не предупредить”.

Пачо, в свою очередь, писал: “Только голос Че заставляет людей идти дальше. Возглавляемые этим человеком, который казался неутомимым и бесстрашным, партизаны добрались до нового места стоянки, “в редкой рощице”. Здесь Че дал им передышку: “я решил остановиться еще на день, так как место хорошее и имеет пути, гарантирующие отступление, учитывая, что мы можем увидеть любые перемещения вражеских войск”.

Следующие двое суток они двигались по ночам, чтобы избежать окружения. У них почти не было воды, и они страдали от невероятного переутомления.

1 Ч и ч а — крепкий перебродивший напиток, бормотуха.