Tinkoff

ОЖИДАНИЕ.


Ранним утром, с первыми лучами восходящего солнца, кубинцев встретила небольшая группа конголезских партизан, одетых в желтую униформу. Встречавшие выкрикивали лозунги и скандировали приветствия. Как выяснилось в дальнейшем, это был единственный случай, когда кубинцы увидели военное обмундирование на бойцах Конголезской народно-освободительной армии. "Удивительные солдаты с хорошим пехотным вооружением, которые устроили нам торжественный почетный караул".
Ближе к вечеру состоялась вторая встреча с несколькими командирами отрядов.
У Че состоялась странноватая беседа с одним из конголезских офицеров:
"Полковник Ламберт... сказал мне, что они не волнуются из-за самолетов, так как у них есть дава, лекарство, которое делает их пуленепробиваемыми:
- Они несколько раз попадали в меня, но пули просто падали на землю.
Я быстро понял, что он говорит совершенно серьезно. Дава - это микстура из трав и других волшебных компонентов; ею обливают бойца, делают мистические знаки, а на лбу почти всегда делают отметку древесным углем. Боец теперь защищен от любого вражеского оружия (хотя это зависит и от силы доктора-колдуна), но не должен прикасаться к чужим вещам или же к женщине, не принадлежащей ему, а также не должен бояться, иначе он окажется беззащитным. И любая неприятность получает простое объяснение: погибший испугался, что-то украл или же переспал не со своей женщиной. Раненый - испытывал страх. Ну а поскольку мертвецы ничего не могут рассказать, то им легко приписать все три промаха.
Вера настолько сильна, что никто не идет в бой, не выполнив предварительно церемонию давы. Я постоянно опасался, что это суеверие повернется против нас - что конголезцы обвинят нас в каких-то ошибках, совершенных во время боя, из-за которых погибло много народу; в разговорах с командирами я несколько раз пытался разубедить их в этом. Это оказалось невозможно: дава была признанной статьей веры. Наиболее политически просвещенные из партизан говорят, что это естественная сила; как диалектические материалисты, они подтверждают силу давы, тайны которой принадлежат докторам-колдунам и ведьмам из Джунглей".
Че решил признаться Чамалесо, кто он есть на самом деле. Конголезец "оказался поражен. Он без конца повторял: "Международный скандал" и "Только чтобы никто не знал, не говорите никому". Это действительно вызвало большой переполох, и я даже опасался за последствия". Конголезский лидер не стал тратить времени попусту, но, опасаясь ответственности, той же ночью отправился в Танзанию, чтобы сообщить Кабиле, что Че Гевара находится в Конго. Вслед за этим последовало длительное ожидание.
В конце апреля Че впервые предложил конголезцам организовать обучение сотни бойцов, которые могли бы вступить в бой спустя месяц, когда к обучению приступила бы вторая группа.
"Как всегда во время той войны, мы получали уклончивые ответы. Они попросили меня изложить все это в письменной форме. Я так и сделал, но никто не знал, куда запропастилась бумага. Мы продолжали настаивать на переходе и начале работы на базе, расположенной дальше в горах. ...Но мы не могли идти туда, потому что командующий не прибыл; мы должны были ждать, потому что: "Мы проводим встречи".
Шли дни, Че все больше и больше раздражался, но никакого выхода не было. Он решил двинуться в путь и организовать постоянную базу на горе около Лулуабурга. Конголезцы, которые поначалу согласились было на этот план, не давали окончательного согласия. "Они начали строить для нас жилье, и на это потребуется несколько дней", - так они сказали. Я терпеливо объяснил, что мы хотели помочь".
В это время Че провел несколько бесед с некоторыми из местных командиров, которые дали ему подробную картину племенных разногласий и борьбы между предводителями. Один из них, Оленга, повышал себя в чине всякий раз, когда захватывал город.
"И так проходили дни. Я работал в течение нескольких дней в амбулатории с Куми, и наблюдал несколько тревожных случаев. Чрезмерное количество венерических заболеваний! - в основном подхваченных в Кигома.
Я был обеспокоен тем, что [проститутки в Кигома] были способны инфицировать так много людей. ...Кто платил этим женщинам? Чем им платили? На что тратились деньги революции?"
Но что было значительно хуже, партии оружия и жизненно важного военного снаряжения всегда прибывали некомплектными: для полевых орудий и автоматов всегда недоставало боеприпасов или запасных частей, винтовки поступали с несоответствующими патронами, а мины оказывались без детонаторов.
Это было организованное бедствие. Солдаты выгружали продовольствие и оружие на берегу, смешивая все в веселом беспорядке.
"Мы были должны что-то делать, чтобы избежать полного безделья". Начались занятия французским языком, суахили, общеобразовательными предметами. "Боевой дух был все еще достаточно высок, но по мере того, как дни за днями проходили в бездействии, товарищи начали перешептываться. И угроза лихорадки, поразившей почти всех нас, продолжала нависать над нами".
А на театре военных действий тем временем было тихо. Че и Рафаэль Серкера оказывали помощь партизанам, получившим пулевые ранения в основном не в бою, а в ходе грубых развлечений и поединках в баре.
Посреди всего этого хаоса Че распевал танго на неизвестно какой мотив и читал "Капитал", избранные работы Хосе Марти и биографию Маркса, написанную Мерингом.
8 мая в лагерь Кибамба прибыли восемнадцать кубинцев под предводительством Сантьяго Терри и конголезского лидера Леонарда Митудиди. Митудиди, университетский активист и один из руководителей освободительного движения среднего звена, хорошо говорил по-французски и отвечал за организацию поставки оружия партизанам на восточном фронте. Он привез Че сообщение от Кабилы, в котором конголезский лидер просил Ге-вару быть поосторожнее и не разглашать свое настоящее имя.
Проведя месяц в навязанном безделье - таким было участие кубинских добровольцев в несуществующей войне, - Че решил отправиться в Лулуабург. Новая база располагалась в наивысшей точке горного хребта, приблизительно в трех милях от Кибамбы. Скрытый облаками пик вздымался на высоту около 10 000 футов. Подготовка кубинцев оказалась недостаточной для этого усилия: они предполагали действовать на равнинах, и несколько бойцов заболели от высоты. У самого Че во время подъема случился приступ астмы. Был получен приказ напасть на Альбер-твиль двумя подразделениями, при участии кубинцев. Че писал: "...приказ абсурден. Мы ощущаем недостаток подготовки, нас только тридцать человек, из которых десять больны или выздоравливают. Однако я проинструктировал людей и велел им приготовиться к походу и бою, хотя я постараюсь изменить планы или по крайней мере задержать их [осуществление]".
Во время встречи Че сумел доказать Митудиди, который успел возвратиться и выступал в роли начальника штаба фронта, что предложение было очень опасным и что "гораздо важнее досконально разведать всю боевую зону и изучить все средства, имеющиеся в нашем распоряжении. Высшее командование не имело ясной картины того, что происходило на каждом из отдельных фронтов".
Для оценки ситуации было организовано три экспедиции. Четвертая, в которой должен был принять участие Че, откладывалась снова и снова: то было необходимо дождаться бензина, то лодки, то обязательного прибытия Кабилы (который так и не появился). Это было первое ясное представление, которое кубинцы получили о состоянии революционного процесса в Конго.
Дреке провел четыре дня, бродя взад и вперед по районам Лу-лембе и Физу, примыкавшим к озеру Танганьика, и обнаружил множество преувеличений: там, где якобы находилась тысяча человек, оказалось всего восемьдесят, а там, где предполагались "фронты", уже в течение некоторого времени не было никаких боевых действий. Нарастало ощущение апатии. Эдуарде Торрес отправился в отряды действующего фронта и там обнаружил, что повстанцы даже и близко не желают подходить к казармам жандармерии правительства Чомбе.
Еще хуже, по мнению Че, было положение с кадрами: "Просто дармоеды. Их никогда нет поблизости, когда они нужны. Высшие чины проводили целые дни в пьянстве, они напивались до изумления, нисколько не беспокоясь тем, чтобы скрывать это от своих людей и населения". Он сделал вывод, что учебный лагерь обязательно должен располагаться вдали от племенного влияния и возможностей устраивать пирушки.
Фредди Иланга было четырнадцать лет, он говорил по-французски, имел пистолет и был офицером. Он вспоминал: "Мне сказали: "Это Че". Именно так. "Ты слышал, что я сказал?" И мне объяснили, чтобы я молчал об этом или меня расстреляют. "Что за хер такой этот Че для них, чтобы угрожать мне расстрелом?" - спросил я себя". Через несколько дней Митудиди сказал Че, что Фредди назначен его учителем суахили. Начались занятия под деревом на базе Лулуабург. "Он не нравился мне, так как у него был очень проницательный взгляд, - рассказывал Фредди. - Он смотрел на тебя так, будто заставлял что-то сказать".
На следующий день Че взялся за ремонт зенитного пулемета, а Фредди отправился прочь без положенного урока, но тут-то его заметил Митудиди.
"- Что ты здесь делаешь? - спросил меня Митудиди.
Я доложил Че:
- Товарищ Тату, я должен быть с вами, спать там же" ooo
где и вы, есть там же, где и вы.
- Это тебя беспокоит? - спросил он.
- Нисколько.
- У тебя обеспокоенный вид.
На следующий день я пошел вместе с Тату на холм. Погода наверху была ненормальная, и нужно было идти по открытому месту, иначе солнце оставалось скрытым, а земля всегда была влажная. У меня из одежды было только покрывало".
С точки зрения Фредди Иланга, Че был не только таинственным человеком, но и довольно странным:
"Он носил оливково-серую, а не желтую униформу, черный берет, пистолет, флягу, ботинки, такие же, как у всех, зато у него не было никаких знаков различия или ремня с патронами. Когда он выходил [из лагеря], то брал свою винтовку "М-2" с парой обойм, а его карманы всегда были битком набиты: там было множество бумаг, бинокль и высотомер. Каждый раз по прибытии на место он смотрел, на какой высоте мы находимся. В маленьком кармашке он носил компас. Поначалу он брал с собой рюкзак - пока у него не начались приступы астмы. Однажды, когда мы поднимались на холм, то устроили привал на полпути, и я увидел, как он "щелк-щелк" этой штукой во рту, и я тогда спросил: "Товарищ, неужели вы брызгаете духами в рот?" А он ответил: "Нет, я страдаю от болезни, которая называется астма".
Он всегда писал по ночам и в это время курил свою трубку. Он не мылся каждый день, о нет. Это было редкостное зрелище, когда он спускался к реке, чтобы искупаться".
Че был очень доволен своим учителем:
"Это был умный мальчишка, и ему предстояло приобщить меня к тайнам языка. Мы начали занятия с большим энтузиазмом, с трех часов уроков в день, но фактически именно я сократил обучение до часа в день, и не из-за недостатка времени, которое я, к сожалению, был вынужден беречь, а из-за полной несовместимости между моим характером и языками. В этой стране с ее особенностями люди говорят на суахили так же, как и на языке родной матери, на диалекте собственного племени, и таким образом он оказывается до некоторой степени языком завоевателей или же символом высшей силы".
Ну а Иланга легко усваивал испанский язык, начав с большого количества ругательств и оскорблений, которые узнал от кубинских бойцов. А Че вскоре подарил ему пистолет "беретту".

* * *

В первые же дни пребывания на базе в Лулуабурге, приблизительно через месяц после прибытия в страну, Че, отдавая дань климату Конго, перенес очень сильную, хотя и непродолжительную лихорадку. Однако спустя несколько дней он заболел снова.
Во время его повторного заболевания один из бойцов, не подумав, сказал вслух, что "если майор и дальше будет в таком состоянии, то ему придется уехать". Че услышал эти слова, вышел из себя и закричал: "Я не уеду, я лучше помру здесь. А вот это скоро пройдет, это всего-навсего болезнь".
Затем поступило сообщение: "Кубинский министр с толпой других кубинцев поднимается в горы".
"Это было настолько абсурдно, что никто не мог поверить. Тем не менее я, чтобы размяться немного, немного спустился с горы, и, к моему большому удивлению, встретил Осма-ни Сьенфуэгоса. После объятий последовало объяснение: он прибыл для переговоров с правительством Танзании и попросил разрешения посетить товарищей в Конго. [Он] доставил мне самую грустную новость за все время войны: из Буэнос-Айреса позвонили по телефону и сказали, что моя мать очень больна, а суть заключалась в том, что [ее кончина] была просто-напросто вопросом времени. Османи не смог переговорить с [Буэнос-Айресом] еще раз".
К моменту прибытия Османи в Лулуабург Селия Ла Серна, вероятно, пребывала в коматозном состоянии. Ее доставили в больницу 10 мая, а 16 мая ей стало совсем плохо. В тот же день удалось кое-как связаться с Гаваной и сообщить о несчастье Алейде. Селия умерла 19 мая; 21 мая некролог был опубликован в кубинской прессе.
"Я был вынужден провести месяц в печальной неопределенности, ожидая исхода, который я приблизительно определил, но продолжая питать надежду на то, что в новости вкралась какая-нибудь ошибка, до тех пор, пока не получил подтверждения смерти моей матери".
Новость поступила из приозерного лагеря с журналом, который получил доктор Серкера.

"Я послал ему записку, в которой просил его спуститься, потому что я хотел поговорить с ним. Он появился на следующий день и уселся в гамаке. Я дал ему журнал "Боэмия". По его реакции было видно, что друг уже сказал ему о болезни матери. Он начал рассказывать о своем детстве. Он хотел выпить чаю; я попросил его не уходить. Он не сказал ни да ни нет, но все же остался. Мы вместе поели, а потом бродили, напевая танго. Он ушел рано утром".
Несмотря на стоическую, судя по внешним признакам, реакцию, смерть Селии, должно быть, явилась для него ужасным ударом. Ведь столько лет мать и сын поддерживали слабую, но постоянную связь, между ними были доверительные отношения любви и сочувствия.
Селия так и не получила прощального письма, которое Че, уезжая, оставил для своих родителей в Гаване.
"Дорогие старики!
Я вновь чувствую своими пятками ребра Росинанта, снова, облачившись в доспехи, я пускаюсь в путь.
Около десяти лет тому назад я написал Вам другое прощальное письмо.
Насколько помню, тогда я сожалел, что не являюсь более хорошим солдатом и хорошим врачом; второе уже меня не интересует, солдат же из меня получился не столь уж плохой.
В основном ничего не изменилось с тех пор, если не считать, что я стал значительно более сознательным, мой марксизм укоренился во мне и очистился. Считаю, что вооруженная борьба - единственный выход для народов, борющихся за свое освобождение, и я последователен в своих взглядах. Многие назовут меня искателем приключений, и это так. Но только я искатель приключений особого рода, из той породы, что рискуют своей шкурой, дабы доказать свою правоту.
Может быть, я пытаюсь сделать это в последний раз. Я не ищу такого конца, но он возможен, если логически исходить из расчета возможностей. И если так случится, примите мое последнее объятие.
Я любил Вас крепко, только не умел выразить свою любовь. Я слишком прямолинеен в своих действиях и думаю, что иногда меня не понимали. К тому же было нелегко меня понять, но на этот раз - верьте мне. Итак, решимость, которую я совершенствовал с увлечением артиста, заставит действовать хилые ноги и уставшие легкие. Я добьюсь своего. Вспоминайте иногда этого скромного кондотьера XX века.
Поцелуйте Селию, Роберто, Хуана Мартина и Патати-на, Беатрис, всех.
Крепко обнимает Вас ваш блудный и неисправимый сын
Эрнесто".
Оно было доставлено отцу в октябре, когда отсутствие Че было обнародовано. А сын только после смерти матери получил от нее ответ на свое письмо о том, что он оставляет Кубу (оно упоминается в приведенном здесь письме). Финал долгой переписки был ознаменован затерянными письмами, письмами, попавшими не туда по вине почты, письмами, не сумевшими найти адресата.
Примерно в то же время Че получил и еще одно глубоко обескураживающее известие: 15 июня в Алжире состоялся военный переворот, в результате которого был свергнут президент этой страны, его друг Ахмед Бен Белла. В результате его свержения была задержана партия оружия, направлявшаяся в Оран и предназначенная для операций в Конго.
Неподалеку от базы Лулуабург находилось несколько деревень, где жили переселенцы из Руанды. Их самым большим богатством являлись коровы, которых мужчины обменивали на жен и даже на самую жизнь. "В ходе войны в этой области нам пришлось угощаться великолепной говядиной, которая даже чуть ли не излечивала ностальгию". Но зато положение вещей, при котором партизанские группы сторонников и последователей Лумумбы были раздроблены по племенным линиям, а их подход к военным действиям полностью противоречил партизанской тактике постоянного перемещения, приводило Че в отчаяние.
"Бойцы занимали то, что здесь называют барьерами. Эти барьеры находились в местах, которые были хорошо выбраны с тактической точки зрения, на высоких, достаточно труднодоступных холмах. Люди, жившие там, однако... полагались на бездеятельность врагов и зависели от снабжавших их крестьян. Последние должны были доставлять им пищу и терпеть множество злоупотреблений и дурное обращение. Народно-освободительная армия была паразитической армией: она не вела никакой работы, не занималась обучением, не сражалась, зато требовала поставки и работы с населения, и часто очень строго. [Когда нужно было устраивать лагерь,] конголезские бойцы заставили крестьян перетаскивать их провизию и военное снаряжение. [Они показали себя] совершенными бездельниками, когда нужно было переносить продовольствие из базового лагеря. Если этим людям давали что-нибудь нести, то они заявляли: "Мими апана мотокари" (я не грузовик) или "Мими алана кубан" (я не кубинец)".
Митудиди, вероятно в соответствии с недвусмысленным распоряжением Кабилы, дожидался прибытия последнего, прежде чем отдать приказ о вылазке. "Каждый день звучала одна и та же унылая литания: Кабила сегодня не приехал, зато завтра наверняка или через день... Если распорядок дня не изменится, то конголезская революция бесповоротно обречена на неудачу".
А Митудиди тем временем пытался установить среди партизан хоть какую-то дисциплину и немного подпортить жизнь пьющим (а таких, по данным Че, было от 90 до 95 процентов от общего количества). Он прекратил раздачу винтовок и потребовал, чтобы артиллеристы продемонстрировали ему свое умение, прежде чем получат боеприпасы. "Но там все равно нужно было сделать очень много. А он был всего лишь один человек. Даже его помощники не слишком помогали ему... Мы очень доверяли друг другу".
7 июля, поставив в известность Митудиди, Че в компании Фредди отправился в горы, в лагерь Лулуабург. Митудиди, судя по всему, считал, что Кабила, проводивший в Дар-эс-Саламе переговоры с Чжоу Эньлаем, все же не приедет из Танзании. Поэтому он сам вместе с двумя кубинцами вскоре после прощания с Че отправился в лодке в Руандази, населенный пункт, находившийся на расстоянии всего лишь четырех километров. Когда Че и Фредди находились на полпути, их догнал посыльный с известием о том, что Леонард Митудиди утонул.
"Дул сильный ветер, подымавший высокие волны; похоже было, что он упал в воду случайно - все указывало на это. С этого момента начала разворачиваться цепь странных событий; я так и не смог узнать, относить ли их за счет глупости, чрезмерного суеверия - озеро было обителью всевозможных духов - или чего-то более серьезного. Факт заключается в том, что Митудиди, который немного умел плавать, по словам нескольких свидетелей, смог скинуть ботинки и оставался в живых еще десять-пятнадцать минут, призывая на помощь. Люди бросились в воду спасать его; среди них был его ординарец, который тоже утонул. Командир Франсуа, отправившийся вместе с ним (я так и не узнал, упал ли он за борт вместе с Митудиди или же прыгнул ему на помощь), тоже исчез. Как только произошел несчастный случай, они сразу же выключили мотор, так что лодка полностью потеряла управление, но когда его снова запустили, казалось, какая-то волшебная сила не позволяла Митудиди приблизиться к лодке. В конце концов, хотя он продолжал звать на помощь, лодка повернула к берегу, и товарищи видели, как он вскоре исчез под водой. Таким образом, человек лишился жизни вследствие дурацкого несчастного случая как раз в то время, когда начинал добиваться какой-то организованности в ужасном хаосе, царившем на базе Кибамба. Митудиди был молодым человеком, едва за тридцать".
После гибели Митудиди Кабила написал Че еще одно письмо, в котором он просил еще подождать. Кабила также прислал нового офицера связи, некоего Мутебу, но тот исчез после пары бесед, в которых он уговаривал Че перенести базу, чтобы изгнать призрак Митудиди. Че удалось лишь добиться осуществления своих предложений об организации пары смешанных кубинско-ангольских подразделений для боевой подготовки солдат и командиров и об использовании центральной базы в качестве учебного лагеря.
Части, действовавшие на Фронт-де-Форс, были укомплектованы не столько конголезцами, сколько руандийцами, что явилось большой неожиданностью для кубинцев. В конголезской армии было вообще очень много беженцев из Руанды. Их главнокомандующий Муданди в середине июня поднялся в горы к Че, чтобы сообщить, что его предложения получили одобрение и он может начинать устройство засад.
"Он учился в Китае и производил очень благоприятное впечатление, будучи серьезным и решительным, но в ходе нашей первой беседы вставил сказочку о сражении, в котором они убили тридцать пять вражеских солдат. Я спросил его, сколько оружия они в результате захватили, и он сказал мне, что не захватили ничего, так как они обстреливали [противника] из базук и оружие было разбито на части. Я никогда не обладал слишком большими дипломатическими способностями, и я прямо сказал ему, что это ложь. Он принялся оправдываться, сказав, что сам не участвовал в сражении и все ему доложили подчиненные... Но, поскольку преувеличение является нормой для этой области, прямо называть ложь ложью - это не лучший путь для того, чтобы завязать с кем-нибудь братскую дружбу".
Муданди попросил Че выделить пятьдесят кубинцев, чтобы произвести атаку на участке Фронта-де-Форс на населенный пункт на берегу реки Кимби, известный под названием Форс-Бендера, где находилась гидроэлектростанция. Это место не было мелким объектом, предполагалось, что там размещался батальон численностью в 500-700 человек, среди которых имелись и белые наемники. Был там и небольшой аэродром. Партизанам дали "приказ произвести нападение 25 июня. Я спросил, почему [выбрана] такая определенная дата, но Муданди не смог дать ответа... Он, казалось, был бедным неудачником-исполнителем, получившим задание, превышавшее его способности... Но [он] также был весьма двуличным".
План, составленный конголезскими лидерами за границей, предусматривал неожиданную атаку на Фронте-де-Форс в расчете на успех. При этой тактике опасности подвергались прежде всего "иностранные" силы - руандийцы и кубинцы, - вовлеченные в партизанскую войну. У Че возникли серьезные сомнения по поводу этого плана: были получены сведения о том, что цитадель противника, "помимо естественных оборонительных укреплений, оборудована траншеями и имеет тяжелую артиллерию". Он также желал принять личное участие в операции. Он так написал об этом Кабиле: "Ручаюсь вам, что, будучи человеком действия, я нетерпелив; это не подразумевает никакой критики [с моей стороны]". Ответ Кабилы был получен 17 июня. В нем конголезский руководитель подтверждал первоначальный план нападения, а также просил Че не принимать личного участия в боевых действиях и оставаться на базе.